Неточные совпадения
С своей супругою дородной
Приехал толстый Пустяков;
Гвоздин, хозяин превосходный,
Владелец нищих мужиков;
Скотинины, чета седая,
С детьми всех возрастов, считая
От тридцати до двух
годов;
Уездный франтик Петушков,
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком),
И отставной советник Флянов,
Тяжелый сплетник, старый плут,
Обжора, взяточник и шут.
— Если вы еще
года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и
тяжелое — вы умрете ударом.
Ее случайно увидел некто Одинцов, очень богатый человек
лет сорока шести, чудак, ипохондрик, [Ипохондрия — психическое заболевание, выражающееся в мнительности и стремлении преувеличить свои болезненные ощущения; мрачность.] пухлый,
тяжелый и кислый, впрочем не глупый и не злой; влюбился в нее и предложил ей руку.
«Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить
тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, — я никогда не могла быть вашею женою…» — «Знаю, — отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда вы любили, но смерть и три
года сетований…
«Пять
лет тому назад я женился. Первый месяц, the honey-moon, [медовый месяц (англ.)] провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых
тяжелых воспоминаний.
Затем наступили очень
тяжелые дни. Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят
лет жизни и часами говорила, оскорбленно надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет себя так, как будто потеряла уверенность в реальности своей.
Для кабинета Самгин подобрал письменный стол, книжный шкаф и три
тяжелых кресла под «черное дерево», — в восьмидесятых
годах эта мебель была весьма популярной среди провинциальных юристов либерального настроения, и замечательный знаток деталей быта П. Д. Боборыкин в одном из своих романов назвал ее стилем разочарованных.
Оформилась она не скоро, в один из ненастных дней не очень ласкового
лета. Клим лежал на постели, кутаясь в жидкое одеяло, набросив сверх его пальто. Хлестал по гулким крышам сердитый дождь, гремел гром, сотрясая здание гостиницы, в щели окон свистел и фыркал мокрый ветер. В трех местах с потолка на пол равномерно падали
тяжелые капли воды, от которой исходил запах клеевой краски и болотной гнили.
Закричали ура, зазвенели бокалы, и люди, как будто действительно пережив
тяжелую минуту, оживленно поздравляли друг друга с новым
годом, кричали...
Патрон был мощный человек
лет за пятьдесят, с большою,
тяжелой головой в шапке густых, вихрастых волос сивого цвета, с толстыми бровями; эти брови и яркие, точно у женщины, губы, поджатые брезгливо или скептически, очень украшали его бритое лицо актера на роли героев.
— Здравствуйте, — сказал Диомидов, взяв Клима за локоть. — Ужасный какой город, — продолжал он, вздохнув. — Еще зимой он пригляднее, а
летом — вовсе невозможный. Идешь улицей, и все кажется, что сзади на тебя лезет, падает
тяжелое. А люди здесь — жесткие. И — хвастуны.
Соседями аккомпаниатора сидели с левой руки — «последний классик» и комическая актриса, по правую — огромный толстый поэт. Самгин вспомнил, что этот
тяжелый парень еще до 905
года одобрил в сонете известный, но никем до него не одобряемый, поступок Иуды из Кариота. Память механически подсказала Иудино дело Азефа и другие акты политического предательства. И так же механически подумалось, что в XX веке Иуда весьма часто является героем поэзии и прозы, — героем, которого объясняют и оправдывают.
Они до сих пор еще пашут тем же
тяжелым, огромным плугом, каким пахали за двести
лет, впрягая в него до двенадцати быков; до сих пор у них та же неуклюжая борона.
Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть
лет на трудное,
тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
И та война, которая началась в конце июля 1914
года, есть лишь материальный знак совершающейся в глубине духовной войны и
тяжелого духовного недуга человечества.
Он подошел к столу, пристально поглядел в листки, в написанное им предисловие, вздохнул, покачал головой и погрузился в какое-то, должно быть,
тяжелое раздумье. «Что я делаю! На что трачу время и силы? Еще
год пропал! Роман!» — шептал он с озлоблением.
«Ужели мы в самом деле не увидимся, Вера? Это невероятно. Несколько дней тому назад в этом был бы смысл, а теперь это бесполезная жертва,
тяжелая для обоих. Мы больше
года упорно бились, добиваясь счастья, — и когда оно настало, ты бежишь первая, а сама твердила о бессрочной любви. Логично ли это?»
А если и бывали иногда в нем
тяжелые нарушения от огорчений, за них вознаграждали и особенные радостные случаи, которые встречались чаще огорчений: вот удалось очень хорошо пристроить маленьких сестру или брата той — другой девушки; на третий
год, две девушки выдержали экзамен на домашних учительниц, — ведь это было какое счастье для них!
В два
года она лишилась трех старших сыновей. Один умер блестяще, окруженный признанием врагов, середь успехов, славы, хотя и не за свое дело сложил голову. Это был молодой генерал, убитый черкесами под Дарго. Лавры не лечат сердца матери… Другим даже не удалось хорошо погибнуть;
тяжелая русская жизнь давила их, давила — пока продавила грудь.
Этот человек в цвете
лет, он, которого улыбка, взгляд у меня перед глазами, — его будто нет?..» Меня клонил
тяжелый сон, и мне было страшно холодно.
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара 1812, не был поправлен
лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие, покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло блестя, когда кто-нибудь шел по комнате;
тяжелая, из цельного красного дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями, столы с медными решеточками, фарфоровые куклы рококо — все напоминало о другом веке, об иных нравах.
Мой отец по воспитанию, по гвардейской службе, по жизни и связям принадлежал к этому же кругу; но ему ни его нрав, ни его здоровье не позволяли вести до семидесяти
лет ветреную жизнь, и он перешел в противуположную крайность. Он хотел себе устроить жизнь одинокую, в ней его ждала смертельная скука, тем более что он только для себя хотел ее устроить. Твердая воля превращалась в упрямые капризы, незанятые силы портили нрав, делая его
тяжелым.
В первые
годы некоторые собрания у Маритена оставляли у меня
тяжелое впечатление.
В последнюю зиму 23–24
года в Берлине немецкая атмосфера стала
тяжелой и катастрофической.
47
год был для меня
годом мучения о России, это было. <…> Я пережил
тяжелое разочарование.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти
лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла
тяжелый характер. Это особый мир общения.
Припоминаю только одно мгновение
летом в деревне, когда я шел в
тяжелом настроении, уже в сумерки, в саду и нависли тучи.
У моей матери в течение 40
лет была
тяжелая болезнь печени.
Здороваясь с нею, я замечаю на ее руке бледно-желтоватую глянцевую опухоль, а в комнате
тяжелый запах, который пять
лет тому назад слышал в комнате матушки.
— Ну, как ты живешь здесь?.. — заговорил Василий Назарыч после короткой, но
тяжелой паузы. — Все с твоей школой да с бабами возишься? Слышал, все слышал… Сорока на хвосте приносила весточки. Вон ты какая сама-то стала: точно сейчас из монастыря. Ведь три
года не видались…
Умер он на Сахалине от
тяжелого нервного расстройства, 41
года.
Летом люди, запряженные в бревно в пол-аршина и толще, а в длину в несколько сажен, производят
тяжелое впечатление; выражение их лиц страдальческое, особенно если они, как это я часто наблюдал, уроженцы Кавказа.
Мари была ее дочь,
лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она все ходила по домам в
тяжелую работу наниматься поденно, — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала.
Стабровский занимал громадную квартиру, которую отделал с настоящею
тяжелою роскошью. Это чувствовалось еще в передней, где гостей встречал настоящий швейцар, точно в думе или в клубе. Стабровский выбежал сам навстречу, расцеловал Устеньку и потащил ее представлять своей жене, которая сидела обыкновенно в своей спальне, укутанная пледом. Когда-то она была очень красива, а теперь больное лицо казалось старше своих
лет. Она тоже приласкала гостью, понравившуюся ей своею детскою свежестью.
И выжили мы тут с вашим братцем без малого двадцать
годов, и было нам житье хорошее, вольготное, а как померла Матрена Васильевна, и нам с Мокеем Данилычем и всем русским стало гораздо
тяжелее.
Струнников еще не стар — ему сорок
лет с небольшим, но он преждевременно обрюзг и
отяжелел.
Наконец
тяжелое горе отошло-таки на задний план, и тетенька всею силою старческой нежности привязалась к Сашеньке. Лелеяла ее, холила, запрещала прислуге ходить мимо ее комнаты, когда она спала, и исподволь подкармливала. Главною ее мечтой, об осуществлении которой она ежедневно молилась, было дожить до того времени, когда Сашеньке минет шестнадцать
лет.
Ей уж давно пора уйти на покой, потому что и деньги есть, и занятие ее здесь
тяжелое и хлопотное, и
годы ее уже почтенные.
Год был
тяжелый: смерть по людям ходила.
В Праге, в отельной комнате, сразу ото всего оторванные и с очень
тяжелой перспективой, с кое-какими деньгами и с необходимостью опять усиленно писать, доканчивая"Дельцов", встретили мы Новый русский
год.
Бурлаков мы знали и жалели их за
тяжелую службу, когда все на Волге еще двигалось «лямкой» и пароходы бегали по ней всего каких-нибудь три-четыре
года, но и бурлак был «крестьянин», наш мужичок из приволжских оброчных деревень. На нем не лежало никакого босяческо-го клейма. «Бурлаки» Репина еще не сложились тогда. Они были еще не сбродом, а более или менее исправными крестьянами с дешевым и
тяжелым заработком.
Но все это не могло поколебать той самооценки, какой он неизменно держался, и в самые
тяжелые для него
годы. Реванш свой он получил только перед смертью, когда реформа императорских театров при директоре И.А.Всеволожском выдвинула на первый план самых заслуженных драматургов — его и Потехина, а при восстановлении самостоятельной дирекции в Москве Островский взял на себя художественное заведование московским Малым театром.
В 1873
году, на вершине своей славы и опытности, Бильрот писал одной своей старой знакомой: «У меня много оперированных и еще больше таких, которых предстоит оперировать; они занимают все мои мысли; из
года в
год увеличивается их число, бремя становится все
тяжелее и
тяжелее.
Заметим, что уже более двадцати пяти
лет назад Неггерат доказал, к каким
тяжелым и серьезным последствиям, особенно у женщин, ведет та «невинная» гоноррея, о которой невежды и до сих пор еще говорят с улыбкой; в науке на этот счет разногласий давно уже нет.
Через четырнадцать
лет, уже оставив военную службу, уже женившись, уже приобретая большую известность как художник-портретист, он во дни
тяжелой душевной тревоги приедет, сам не зная зачем, из Петербурга в Москву, и там неведомый, темный, но мощный инстинкт властно потянет его в Лефортово, в облупленную желтую николаевскую казарму, к отцу Михаилу.
Прежде — помнил Александров по своим ранним кадетским
годам — оружием юнкера был не узенький, как селедка, штык, а
тяжелый, широкий гренадерский тесак с медной витою рукоятью — настоящее боевое оружие, которым при желании свободно можно было бы оглушить быка.
— Это — подарок начальника училища, — объяснил Дрозд, —
лето было уж очень жаркое и лагери
тяжелые.
Она сама — высокая, полная, выглядевшая далеко моложе своих
лет, с строгим, властным выражением правильного лица, надменным взглядом светло-карих глаз, с седыми буклями на висках, в старомодном чепце и платье из
тяжелой материи, казалась сошедшею с фамильного портрета — одного из тех в массивных золоченых рамах, которыми были увешаны стены ее обширной «портретной».
Странная и
тяжелая судьба выпала на долю этой несчастной женщины. Вероятно только беспросыпное пьянство мужа, ставшего почти идиотом, довело ее до открытой измены ему и до потопления своих несомненно в начале нравственных страданий в всеисцеляющей рюмочке, прибегать к которой она и привыкла, но она по своему любила мужа. Начав почти новую жизнь, она переменилась и хотя не порвала своих отношений, уже освященных
годами, к Егору Егоровичу, но сделалась вполне приличной хозяйкой и заботливой женой.
— Эта тысяча рублей является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым голосом начал Гиршфельд. — Разве я не понимаю, сколько услуг сделали вы мне в этом деле, вы были главным моим сотрудником и несли в нем самые
тяжелые обязанности. Пробыть более
года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да стоит.